После премьеры спектакля «Прымітывы» состоялась дискуссия со зрителями и приглашенными экспертами. Поделившись впечатлениями от спектакля, участники дискуссии обсудили вопросы отношения общества к «инаковости» в различные исторические эпохи в различных социальных условиях. Дискуссия коснулась вопросов работы с документальными свидетельствами, как инструментами переосмысления актуальных  проблемы беларусского общества: толерантности, представленности женских образов в различных сферах и т.д.. Участники дискуссии коснулись вопроса важности истории повседневности и коллективной памяти (забывания), которые могут дать импульс к осмыслению культурного и исторического контекста.

Таццяна Вадалажская: – Добры вечар! Мы зараз паспрабуем абмеркаваць спектакль, свае уражанні ад яго. Агулам, ўся гісторыя Алены Кіш, яна такая вельмі схаваная. Схаваная i ад культуры, I ад гісторыі. I ў нейкім сэнсе гэта была такая спроба інтэрпрэтацыі.

Калі спектакль яшчэ ствараўся, мы папрасілі людзей з розных сфераў дзейнасцi сказаць пра тое, якім чынам сягодня варта прачытваць гісторыю Алены Кіш, і вы бачылі на пачатку на экране адказы людзей розных прафессій. Дызайнеры, пісьменнікі, філосафы. Іх разважанні пра тое, як яны бачаць гэту гісторыю, гэты спектакль. I я б можа з гэтага і пачала. Зараз зачытаю яшчэ некалькі цытатаў, а людзі, якія перад вамі зараз сідяць, гэта тыя, хто прымаў удзел у апытанні: Ірына Саламаціна – грамадская актывістка, феміністка, якая стварае ініціятыву “Гендерны маршрут “. Эліна Шындлер, дызайнерка. Таццяна Кедрык, выкладчык гісторыі, культуролаг. Уладзімір Мацкевіч, філосаф. Рэжысёр Аляксандр Марчанка.

Цытаты:

“Алена Киш в моем представлении, это персонаж, существующий в двух измерениях. С одной стороны, назовем ее внешней , -- в абсолютной связке с деревней, заказчиками, а с другой стороны -- внутренней, это человек, живший в параллельном мире. Интересно это противостояние.

Нет ли в этой истории параллелей с днем сегодняшним? В котором женщине по-прежнему приходится доказывать  свое право видеть мир, заслуживающим внимания и имеющим шанс стать классикой через много лет”.

“Пра Алену Кіш можна разважаць ў двух перспектывах . Па-першае, ў кантэксце савецкай рэчаіснасці 30-40х гадоў, іх жорсткасці, драматызаванасці і пошука ратавання ў свеце фантазій.

Па – другое …

Творчасць Алены Кіш прыпадае на памежжа эпох. На пераход ад традыцыйнага грамадства да індустрыяльнага. Да таго ж… І для меня застаецца пытаннем, ці была у Алены Кіш мастацкая праграмма, ці усведамляла яна вартасць сваіх вобразаў . Ці гэта быў толькі звыклы шлях камунікацыі са сваімі аднавяскоўцамі праз звыклую мастацкую мову”.

Таццяна Вадалажская: - Я б хацела звярнуцца да тых , хто адгукнуўся на нашае пытанне. На ваш погляд, аб чым сеняшні спектакль, аб чым ен распавядае і якой мовай? Ці дае ён нам нейкую іншую перспектыву, ці вы убачылі штосці блізкае для сябе, ці можа далекае?

Ирина Соломатина : – То, что мне, очень понравилось, и спасибо большое за это, это документальная хроника свидетельств жизни Алёны. И то, чего мне немножко не хватило, это истории появления   практики хождения и рисования дываноў. Не только Алена ходила и рисовала, эта практика была присуща Беларуси. Я знаю, что в Беларуси защищены кандидатские именно по этой практике, и, конечно, мне немножко не хватило цитирования самих работ на экране, потому что мне вот даже любопытно, а кто вообще видел ее работы?  Она была уникальна тем, что рисовала всего лишь четыре сюжета, и она именно этим отличалась от всех остальных, в том числе и мужчин, которые ходили и рисовали такие дываны. И еще такой момент, для меня так интересно прозвучало… Парадокс показанного в том, что те, кто жили близко, не знали этой практики, или, может, не принимали, а с другой стороны -- почему мы сегодня знаем об Алене Киш? Потому, что появился коллекционер, который восстановил ее работы, и сегодня они находится в частных коллекциях. И после этого ее стали коллекционировать и собирать. В свое время находились те же самые сельчане, которые хотели иметь ее работы у себя дома.  Это парадокс самой практики. В 2002 году вышел такой календарь, который назывался “Женщины – творцы культуры”. Там была короткая заметка об Алене Киш, и ее практика сопоставлялась с другими. Есть такой сегодня уже классический труд Линды Нохлин, в которм она размышляет о том, почему не было известных художниц в истории искусства. Потому, что сами социальные рамки существования академии не позволяли женщинам остаться в истории, хотя даже при монастырях была масса женщин, которые анонимно расписывали алтари - т.е. практика присутствия женщин всегда была, другой вопрос, что имена этих женщин остались неприметными и неизвестными. И Алена Киш - это пример того, как быстро сменяются поколения и многие забывают: кто это, и что это?

Таццяна Кедрык: – Для мяне, як для чалавека, які займаецца вуснай гісторыяй, гэты спектакль перш за ўсё каштоўны тым, што дае голас эпохе, дае голас тым людзям, якія памятаюць, якія жылі тады.  I так сама гэта ідэя, ну, ва усякім разе я яе так пачула: пра тое, што часта нашы стэрыатыпныя уяўленні пра беларускае грамадства як вельмі талерантнае да іншага, які б ён не быў , яно зусім не такое. Гэта не талерантнасць, а хутчэй абыякавасць: калі  іншы табе не шкодзіць, то ты яго проста не заўважаешь. Вось гэтыя два аспекты былі для мяне важнымі ў спектаклі.

Эліна Шындлер -  Ведаеце, что я хацела сказаць пра спектакль. Ну, па-першае, я чалавек так сама творчы, мастак. Что мяне здзіўляе у Алёне Кіш – гэта яе вера. Вера ў сваю творчасць, ў сілу сваёй творчасці. Я вось думаю, ці хапіла б у мяне сілы, веры ў сваю творчасць у час такой нястачы. Нават сёння я магчыма сумняюся, што у мяне хапіла б волі на такі крок, а ў яе яна была, і гэта здзіўляе. I мне не хапіла у спектаклі гэтай веры, веры жанчыны, што можна ісці не тое што супраць , можна ісці паралельна. І мне падалося спачатку, што кантэкст савецкай рэчаіснасці, гэта не тое, што бачыла яна ў сваім часе. Але потым, ўжо на прыканцы, я зразумела, што гэты кантэкст быў побач з ёй , а потым я зразумела, што гэты спектакль -  негатыў фатаздымка, ён супрацьлеглы таму, што было ў яе рэчаіснасці, і таму ён дапамагае аднавіць вось тое, што яна бачыла. І калі я гэта пачынаю складваць, я пачынаю аднаўляць, што яна магла бачыць, ну тады гэты спектакль дапамагае мне гэта уявіць.

Владимир Мацкевич: – В 1940 году мою бабушку вместе с ее тремя детьми увозили из западной Беларуси  в Казахстан - примерно таким же образом, как было рассказано в спектакле про выселенцев. Разрешили взять с собой одежду и еще что-то по мелочам. И она набрала радюшек. Это такое тканое покрывало из грубых ниток. Несколько таких покрывал я еще видел в деревнях . Эти радюшки помогли семье выжить, потому что они хорошо “шли”, они менялись на продовольствие. Так семья выжила.

Алена Киш погибла в 1949, я родился в 1956, всего лишь 7  лет прошло. Еще спустя 7 лет семья вернулась в Беларусь, я бывал в беларусских деревнях и видел дыванки на стенах в деревенских домах. Пацаном меня не особо привлекала эстетика этих дыванкоў, они были достаточно разнообразны, но и однообразны в то же время. Лебеди, горы, львы в том числе... Это были такие артельно-халтурные вещи.   И вот то, что удалось разглядеть среди этого ширпотреба нечто оригинально звучащее, увидеть в этом искусство с особым, наверное, названием - примитивное искусство, народный быт, жизни людей, которые не так уж далеко от нас отстоят, - это очень важно. Очень трудно, даже если ты родился через 7 лет после всех этих событий, это увидеть, прочувствовать. А это нужно делать, потому, что это не просто всплеск какой-то, это не случайное явление, за этим стоит традиция, очень плохо просматриваемая и мало кому известная, потому, что ее никто не изучал, специально этим не занимался. Вот представим себе, что мы попадаем в какую- нибудь деревню, Романово или Грозово. И имеем возможность пройти по хатам,  где живут эти люди. И могли бы теоретически увидеть один из дыванкоў Алены Киш. А что бы мы еще там увидели? Я теперь уже про спектакль, а не про заочную героиню этого спектакля, которая так и не появилась на этой сцене, и даже ни одного ее произведения не появилось.  Мы бы увидели в этих домах грамофон. И это не экзотика, это обычная вещь в этих домах. Наверняка не каждый житель этих деревень держал в доме бинокль, но он встречался в этих домах. Обычные вечеринки, не праздничные, а просто -- зашли в гости люди, и кто-то достаёт скрипку, играет на скрипке… И вот эта вот, забитая, как мы привыкли думать, беларусская деревня , в которой живет хлопчик, и он ведёт дневник. Никому не известный, такой же примерно типаж, как и Алена, только не умеющий рисовать, а если и умеющий, то это вызывает усмешки. Но зато он ведет дневник, читает… Очень странная жизнь, в которой одновременно ходят на собрания, где избирают оценочную коммисию по кормам, или по обобществлению скота, потом еловек идут в церковь и украшает там что-то к Пасхе, - вот такой микс традиций, инноваций, продуктов промышленного производства и свиней, которые живут в доме… Мы можем представить себе такую жизнь? А наши бабушки так жили. И передали нам какой-то дух этой жизни. Микс из глобализации в виде биноклей и грамофонов, аутентики в виде бытовых вещей - и вот этот лучик необычного, наивного, но в то же время светлого искусства, которое позволяет в в тяжелой жизни отвлечся от ее тягот, просто кинув взгляд на райский дыванок. И нельзя сказать, что эстетика такого крестьянского быта, такой жизни  может завораживать или привлекать, что можно хотеть жить такой жизнью. Но кого-то это может заинтересовать, и кто-то может это изобразить в  романах, запечатлеть на фотографиях. Об этом можно рассказать. И для этого каждый выбирает свой жанр. Дневник, стихотворение, поэма, фотография, рисунок.  А мы сегодня видели спектакль. Я когда слышал о подготовке этого спектакля, о поисках артефактов жизни Алены Киш, поиске денег на реставрацию ковров, которые могут погибнуть,  я думал, что это будет агитка,  нечто рассудочное, может быть даже с картинками, я ожидал увидеть картинки, но я увидел синтетического жанра спектакль, в котором есть что-то от музея, что-то от эпоса. Спасибо, вам удалось сыграть на единственной струне моей души.

Таццяна Вадалажская:  – Праблема, якая узнікае ў гэтым спектакле с Аленай Кіш, гэта пытанне: што яна сёння для нас? Не для ўсяго беларускага народа, а для кожнага асобна, і з чым мы можам выбудаваць ідэнтычнасць? З абставінамі, ці з чымсці яшчэ, і вось мне падаецца, што, гэты спектакль дае шмат такіх кропак, дзе можна выбудаваць, кожнаму сваё. А зараз я хачу запытацца у Аляксандра – чаму ж не была ні воднай маляванкі, ні разу не з’явілася Кіш у спектакле, i як можна было паставіць спектакль пра Алену Кіш такім чынам.

Александр Марченко:  - Хотелось бы зацепиться за первую часть вопроса о том, что есть необходимость выстроить  отношения с Алёной Киш и не просто с художницей, а со значимой персоной того, что является частью моего наследия. Я буду говорить о себе, так как не скромно говорить за весь народ, за нацию, поэтому – мое наследие. Беларусская художница Алена Киш - это мое наследие и я пытался выяснить, какие у меня с ним отношения. Этот вопрос и инициировал все то, что в конечном итоге мы зрителю предъявили. Да, наверное, большинство людей, которые находятся сегодня в зале, какие-либо отношения с ней имеют. Но для меняя два года назад это было табула раса, я знал только факты. Вот энциклопедия, Пиросмани, Руссо, Киш, дываны-маляванкi, которые есть в Интернете. И моё путешествие к сегодняшнему дню началось благодаря интересу и переживанию за судьбу художницы, которым со мной поделилась другая художница, Анна Балаш. И чем дальше мы продвигались, тем больше я понимал, что ее нет. Ну ее правда нет, вот где она, Алена Киш? Где она сегодня? Она в музее, скрученная в рулонах, и если вдруг кому-то захочется прикоснуться к живой энергии художницы, которая оставила нам ее в виде своих произведений, это будет не возможно.

Хотя при всем при этом, все то, что является контекстом ее жизни, 30е-40е, коллективизация и все прочее, в любой каннотации положительной или отрицательной, оно звучит ярче, оно звучит выпукло, оно у нас у всех есть. У нас есть отношения с этим. Вот такие размышления легли в основу той формы, которую вы сегодня увидели.

Елена Мальчевская , театральный критик: – Я бы хотела сказать про то, что мне кажется не очень верным утверждать, что мы сегодня  не видели ни одной  работы Алены Киш. Когда мы входили в зал, все сотрудники “Арткорпорейшн” стояли в платках с принтами А.Киш. Это кажется очень важным в контексте нашего разговора -  о том, как мы сегодня соприкасаемся с наследием, и эти платки сегодня может быть единственный момент, когда можно соприкоснуться с энергией, их сегодня можно увидеть в городе, не знаю, все ли этот контекст считывают или не считывают, но тем не менее, мне тоже кажется это важным.

Андрей Басалыга: - Добрый вечер! Я, наверно, единственный человек, который каждый день живет с Аленой Киш, я сын Владимира Басалыга, и когда у нас появиля ребёнок, папа подарил мне два ковра, которые я выбрал, и вот они у меня дома висят. То есть для меня это реальность, в которой мы живём каждый день. Я, посмотрев спектакль, могу сказать, что он не про Алёну Киш, он про время, и мысль такая родилась, что времена вроде бы меняются, но остаются теми же самыми. Художник не стал центром внимания, он как и был  человеком без имени, так и остался. Он не востребован зрителем. Я наблюдаю реакцию людей, которые появляются у меня дома. Она у нас на самом видном месте висит на всю стену, нельзя не заметить – никак не реагируют, никак! Вот он есть , и его нету. Стена! Как не было заметно тогда, так и сейчас. И я понимаю, почему не было Алены Киш на сценее, и я разделяю мнение, что ее и нету. А по поводу того, кака ее экспонируют. Два года назад была выставка, и я дал эти два ковра своих в могилёвский музей, вернули мне их с дырами. И это отношение  музейных работников.

Ковры сейчас скрученные в заславском музее, папа туда их продал, потому, что больше никто не хотел покупать, а он понимал, что это наследие должно быть в музее. И, конечно, спектакль правильно построен, что ее тут нету. Я думаю, что время еще не пришло для этого автора и вообще для художника. Нету пока, не вижу я этого места. Настоящее искусство пока не востребовано.

Анна Балаш: – На самом деле это очень печальная история. Мне хотелось привлечь внимание всех, кто слышит. Два ковра из тех, что лежат в заславском музее – реально погибают, на их реставрацию нужно 19-20 тысяч долларов в эквиваленте, так оценил музей, таких денег нет вообще. Когда наша инициативная группа, после Аспен-семинара пошла к директору музея, он с удивлением узнал, что у него есть эти ковры. Потом, когда мы пошли в минкульт, замминистра Карачевская сказала: “Я так люблю Киш, я выросла на ней, но министерство культуры не имеет к ней никакого отношения. Это собственность заславского райсполкома, идите к ним, и если они что-то сделают, им дадут премию “За духовное возрождение”.

Меня душит отчаяние, а вслед за ним наступит, наверное, безразличие.

Ирина Соломатина: -  После того, как Алена Киш попала в энциклопедию наивного искусства, после мирового признания, она могла бы стать брендом для страны, но для этого надо чтобы так сложились обстоятельсва, чтобы местные структуры сказали:  да, это наша фигура, мы можем на нее поставить. Это сложно сделать не только из-за времени, в котором она жила, но и из-за внутренних сил. Многие женщины, которые много сделали для Беларуси… Знаете, есть такая Палута Бодунова, подпись которой стоит на статусе независимости БНР, про нее тоже мало кто знает, к сожалению. Есть такие фигуры , не понятно, как можно про них забыть…

Да, к нашим чиновникам вряд ли стоит обращаться. У нас очень забюрократизированное государство, и очень инертные творческие союзы. Но, мне кажется, что если делать какие-то альтернативные продукты, те же платки, ставить спектакли, чаще об этом говорить - это маленькие шаги , которые дают возможность цитировать вот этих женщин, которых сегодня очень сложно вернуть в историю. Но все мы можем что-то сделать.

Елена Тонкачева: – Спасибо за то удовольствие, которое я получила. Есть много материала для осмысления. Мне время нужно для этого.

Самое важное в этой истории для меня вот что. Аня Балаш сказала, что есть совершенно ясная ситуация, конкретная проблема и похоже, спектакль задумывался в том числе для того, чтобы с этим очень конкретным персонажем Аленой Киш и ее работами что-то сделать. Может, это не очень громко, не плакатно. Вам спасибо за ваш шаг, за ваш ход .

Людмила Саенкова, киновед: – Мне очень понравился ваш спектакль. Он такой лаконичный и в то же время ёмкий, так много сказано всего. Я благодарна Алексею Андрееву, автору пьесы, Анне Балаш.  Я благодарна всем. Это спектакль и об Ален Киш, о ее судьбе, о том, что этот ангел спустился на землю и ее не заметили. Этот спектакль и про нас и про время. И про нас сегодняшнях. Есть это в нашем менталитете: мы не замечаем и так легко разбрасываемся своими ценностями. Легко говорить о Шагале – наш,наш,наш. Нашим он стал, когда уже все о нем заговорили. Это про нашу среду, где доминантой есть ценности толпы, идеологем, но нет доминанты очень важной художественной и человеческой ценности. А вот Киш воплощала своим творчеством эти ценности. И я рада, что есть этот спектакль, есть фильм Галины Адамович и, может так по крупицам наша колыбель будет раскачиваться и в каком-то времени прозвучит.

Таццяна Вадалажская: – Мы вось зараз абмяркоўвалі, што Алена Кіш можа стаць брендом. Ну, вось калі давесці ўсім, што гэта “нашае ўсё” і надрукаваць на кубачках і гэтак далей. Але рэальнае пытанне: ці сёняшнія мы счытваем і разумеем гэтае мастацтва? Вось распавядалі пра тое, што людзі бачаць дываны Алены Кіш і яны ім нічога не кажуць, і у спектакле Таццяна Бембель казала пра тое, што той культурны пласт, тая культура, дзе гэта счытвалася і было блізкім, яна сышла. Што мы аднаўляем? Памяць, годнасць, веды пра тое, што гэта прыгожа, ці рэальнае разуменне прыгожага?

Людмила Саенкова: - Климт погиб, когда его на кружечках стали тиражировать. Мы сейчас про другое как мне кажется говорим, про то, что важно, чтобы она стала нашей общей культурной ценностью.

Эліна Шындлер . - Пра актуальнасць творчасці Алены Кіш ў сёняшнім кантэксте. Я напрыклад, калі рыхтавалася да сеняшняй сустрэчы , трошачкі аднавіла інфармацію, пацiкавiлася, што пішуць, які аб’ём інфармацыі, і паспрабавала зрабіць нават нейкі мастацкі аналіз яе твораў. Я убачыла праз гэты аналіз і сёняшнюю актуальнасць.

Па – першае, я бачу каштоўнасці . Асноўныя каштоўнасці традыцыйнага грамадства.

Што было каштоўным для беларускага грамадства? Гэта нараджэнне, сустрэча каханага чалавека, вяселле і смерць чалавека. У прынцыпе, гэта асноўныя падзеі жыццевыя, на якія, скажам так, рабіліся акцэнты у традыцыі. Тое самае і тут , мне здаецца, што гэтыя сюжэты ёсць адлюстраванне гэтых галоўных падзей.

Дзева на водах , там дзе яна разгортвае камышы, гэта яе уваход у гэты свет, у гэту рэчаіснасць. 

Другі сюжэт , ліст да каханага, там дзе ёсць дом, дзе ёсць сям’я, чалавек, з якім яна будуе сям’ю, гэта вяселле.

Трэці сюжэт, калі чалавек уваходзіць у рай, так сама са сваім каханым абавязкова.

Мне падалося, што мы падсвядома счытваем гэтую сімволіку, якая закладзеная ў гэтых сюжэтах і таму звяртаемся да гэтых твораў і адчуваем іх актуальнасць, бо яны заўжды спаталяюць духоўны голад. У 30-40 гады, калі гэта было вельмі запатрабавана, людзі адчувалі гэты стрыжань, за які можна трымацца. Людзям падсвядома падабаліся гэтыя творы, бо там яны знаходзілі спаталенне гэтай пустэчы, якая ў тыя гады існавала. Сёння, магчыма, тое самае. Мы намагаемся расшыфраваць, адкрыць яе творчасць. І ў гэтым я бачу актуальнасць, бо гэтыя традыцыйныя каштоўнасці, яны пазачасавыя, яны існуюць незалежна ад нас. І я думаю, што заўжды будуць людзі, якія будуць звяртацца да творчасці Алёны.

Владимир Мацкевич: – Вот немного другая нотка. Давайте не будем преувеличивать все-таки исторического значения Алены Киш. Потому что это всё-таки народное искусство, это народный гений, и даже в этом смысле Дроздович и Чюрлёнис немного другое явление. Да, параллель с Пиросмани, который тоже рисовал на клеёнках за стакан вина и еду, это ближе. И в этом смысле, как грузины с юмором к этому относятся, так и мы давайте и мы на это посмотрим. А каков эквивалент  сегодня мешка картошки? Сколько сегодня творческих работников работает за мешок картошки? И сколько мы сегодня даём людям искусства, которые немного связывают нас с вечностью, связывают нас с человечеством, порой ничего за это не имея, кроме одного мешка картошки, который мы им за это готовы дать. В этом смысле, времена вроде бы меняются, но все остаётся, как и было. Да, изменилась некая материальная составляющая, но мы живем примерно так же. Нам надо закрыть дырку в стене, и почему бы не заказать проходящей,  сумасшедшей в глазах окружающих жителей девушки в пёстрой юбке из заплаток, чтобы она вот тут за еду,  сделала, что-то приятное для глаз, чтобы мы закрыли дырку в стене.

Мы относимся к этому примерно таким образом, и в этом смысле, кроме творческого наследия Алёны Киш, есть ещё наше отношение к творчеству  и творческим людям. А с другой стороны, это веселая девка, которая ходила по деревням, делала с удовольствием работу за еду и за добавленную стоимость, чтобы покормить семью в то время, когда отбирали скот, высылали в Сибирь. И она пела песни, с удовольствием делая свою работу. Сегодня по Беларуси, по деревням, городкам, местечкам бродят, наверное, не меньше таких людей.

Мы когда-то делали экспедиции по малым городам Беларуси. Цель – поиск чудаков. На таких чудаках держится мир, к сожалению, не наш, беларусский, потому что мы засовываем это в хранилища заславского музея, думаем про то, как это монетизировать, если это монетизируется, думаем о том, почему мы не хуже других народов. У грузин есть Пиросмани, а у нас Киш.

Ирина Соломатина:  – Исследователи, которые изучают дываны, отмечают еще одну особенность. Дываны имели прикладной характер. Их вешали в спальни, над кроватью, чтобы защититься от холода, а дываны Киш вешали в комнатах, где собирались люди, компании. Этим она отличалась. Не она одна ходила. Но ее выбирали за особый настрой и особую презентацию мира. В этом смысле она была, как и Пиросмани, очень узнаваема. С другой стороны, для меня, например, разница между наследием, которое остаётся через цитирование, необязательно на кружках, позволяет существовать тому, что было раньше и каким-то образом всё время рефлексировать, на сколько нам сегодня это нужно.

Владимир Мацкевич: – Ещё один момент. С Еленой Тонкачёвой мы однажды оказались в Ереване. Она меня затащила в музей Параджанова. Еще один персонаж, который из мусора создавал произведения искусства. Искусство прорастает из такого сора и в самых неожиданных местах, что единственное за что мы должны цепляться, это и за активность Анны Балаш, и за то, как Саша Марченко нам это сегодня подаёт, и за магнитики , наверное в том числе,- чтобы это искусство хоть как-то ценить, чтобы чуть- чуть большей была добавочная стоимость, кроме мешка картошки.

 

 

 

 

 

«Возвращение» Алёны Киш: пазл идентичности

17 сентября Арткорпорейшен и Летучий университет провели  дискуссию о возможностях, границах и опыте работы с культурным наследием в актуальных условиях становления идентичности.

 

В июне состоялась премьера спектакля «Прымітывы» (реж. А.Марченко), который обращается к фигуре Алёны Киш. Спектакль погружает зрителей в социальный и исторический контекст, в котором жила и творила художница. Но главным объектом для зрительской рефлексии и размышлений становится феномен культурной и человеческой памяти, способность к осмыслению современности и переосмыслению прошлого.

В современном беларусском культурном пространстве мы видим целый ряд событий и проектов, которые обращаются к «культурным героям» начала двадцатого века. Они выпали или были выброшены из коллективной памяти и истории культуры. Это и поэты, и литераторы, и художники. Попытки вновь рассмотреть, выделить важное и освободиться от наносного, понять и принять это прошлое как часть своего, найти место этим феноменам в актуальной жизни  - все это похоже на поиск и подбор недостающих элементов пазла. Пазла нашей идентичности.

Какова механика складывания этого пазла и что получается в итоге, мы обсудили на дискуссии, которая состоялась 17 сентября  в «Ангар» Ok16 (ул.Октябрьская, 16).

Что для нас сегодняшних актуально в том времени и тех «культурных героях»? Как мы смотрим и какими видим их и их творчество? Как работать с этим наследием, в каких форматах и формах вписывать в сегодняшнюю жизнь? В каком виде сохранять или творчески перерабатывать это наследие?

В дискуссии приняли авторы и участники проектов, которые работают с исследованием и переосмыслением памяти об Алене Киш и ее наследия. В качестве дискустантов выступили авторы спекталя «Прымітывы» Александр Марченко, Алексей Андреев, Анна Балаш, художник и автор мурала «Поклiк да вытокаў» Максим Осипов, соосновательница Muraška Adziennie Оксана Циплицка, кураторка, арт-критик Татьяна Артимович и историк, искусствовед Сергей Хоревский.

Модератор дискуссии – Татьяна Водолажская (Летучий университет).

  

Татьяна Водолажская:

Импульсом к нашей дискуссии стала премьера спектакля "Прымітывы", который построен на истории Алены Киш, хотя обращается он скорее к контексту и к нашему восприятию этой истории. Важно было бы обсудить не только художественную часть, но и то, как мы работаем с историческим материалом. Тем более учитывая тот факт, что по отношению к творчеству Алены Киш в последнее время появилось довольно много обращений. Может быть, в этом есть что-то специфическое и важное для нашей сегодняшней ситуации?

 

Оксана Циплицка:

Я приехала в Беларусь из Украины три года назад. На одной их первых выставок, которые я посетила, выставлялись несколько маляваных дываноў. Я была очень удивлена, почему весь мир ассоциирует Беларусь не с этими художниками, а с бульбой. Буквально через несколько недель мы поговорили с моей знакомой Мариной, и оказалось, что она уже давно думает, как развивать тему белорусского искусства на тканях. Мы решили, что это должна быть Киш. Думаю, мы так легко на это пошли, потому что обе были немного оторваны от реальности: я только приехала, а Марина только уехала из Беларуси. Тогда мы не думали, что зацепим, как кто-то говорит, «святое», то, что нельзя трогать. Но затем нам стало понятно, что тема искусства и моды в Беларуси воспринимается немного иначе, чем во всем мире.

В последние годы появляется довольно много всего на тему творчества Алены Киш. Мы немного ревнуем, но сразу себя одергиваем, потому что по сути это результат, которого мы и хотели: чтобы искусство работало, чтобы появлялись хорошие и даже плохие примеры его переосмысления, нового взгляда на это искусство. И мы очень рады, что сейчас такая ситуация с Аленой Киш.

Но вместе с тем, через два месяца после запуска нашего проекта, мы решили поехать в Заславль в надежде увидеть еще какие-то работы Киш. Оказалось, что ничего нельзя посмотреть. Это очень удивляет и огорчает. И мы очень хотели бы, чтобы работы Киш можно было посмотреть, а также все то, что сделано по мотивам ее работ, чтобы все это было максимально доступно.

 

Максим Осипов:

Мое знакомство с творчеством Алены Киш началось шесть лет назад в Браславе. Я попал на выставку маляваных дываноў, вторую по численности экспонатов после Заславля. Затем я попал в Заславль и там нашел эту книжку, которая стоила как две пачки сигарет. И, когда я ее листал, обнаружил там Киш. Первая моя реакция была: какое-то подражательство кубистам, но что-то интересное в этом все же было. А позже я увидел фильм Галины Адамович, и это, наверное, была моя точка входа. С какими-то моментами я не совсем согласен, но мне понравился фильм, сама идея человека, который противостоит эпохе, социальному давлению. Я подумал о том, какая это прекрасная основа для сериала на национальную тему. Ведь ничего неизвестно, и мы все будем придумывать. Я долго изучал картины Киш, и понял, что ее работы могут эмоционально воздействовать на людей, которые даже не знают историю художницы, что работы, скорее всего, находятся вне времени, вне истории и своего жанра, что они не просто часть наследия белорусских маляваных дываноў, а что-то чуть большее, скорее всего мы имеем дело с чем-то более серьезным, с всемирным наследием. И также я понял, что ее работы легко поддаются интерпретациям, и люди меняют свое отношение к маляванкам, как только узнают историю Алены Киш, потому что ее история не уникальна, почти все художники жили так, как она.

Я решил сделать копию, но так и не смог по личным причинам. Поэтому моей первой работой, связанной с Аленой Киш, стала интерпретация "Выход из зоны комфорта". Я работал очень вдохновенно, ночами не спал, стирал краску, наносил краску, и потом понял, что в этом процессе я скорее всего немного понял Алену Киш не как художника или объект наследия, а освоил как графический язык. Потому что потом я сделал довольно много работ, все на холстах, все в экспериментальных техниках, без использования масла, акрила, я использовал строительные краски. Все они оформились в большую выставку, которую я провел в Минске и Бресте.

А этой весной в рамках фестиваля Sprava мы делали проект, связанный с возвращением исторической памяти деревне Черея. Это деревня, где ничего не сохранилось, и мы обозначали столбиками точки, а на столбиках писали какие-то исторические факты и добавляли к ним живые свидетельства истории, отрывки воспоминаний людей про это место. И за четыре дня мы также создали мурал впервые на этом языке, который мне сложно назвать маляваным дываном, потому что там чувствовалась все-таки именно Киш.

Потом случилось несколько скандальных историй, хотя я старался каждую свою работу сделать не вхолостую, я пытался всем все объяснять. Я серьезно сидел и писал объяснительные. И после всех реакций я вывел для себя четырех всадников апокалипсиса, которые мешают нам знакомиться и работать с наследием, интерпретировать это наследие.

Первый – это стигматизация, присвоение объекту каких-то черт, доставшихся ему по наследству, хотя они ему не принадлежат. Я наследник христиан, все мои предки христиане, но значит ли это, что я должен быть христианином? Если творчество Алены Киш принадлежит к маляваным дыванам, означает ли это, что оно не должно выставляться в музее, потому что в национальном музее нет зала декоративно-прикладного искусства? Я против того, чтобы делить искусство на жанры – всегда можно попасть впросак. Потому что главное, что Алена Киш в канонах маляваного дывана делает вещи, которые резонируют у любого человека в любой части мира.

Второе – сакрализация. Я сталкивался в процессе обсуждений с мнением, что я тронул что-то, что трогать было нельзя. Что ее работы были для жителей деревень священными оберегами. На мой взгляд, это равнозначно заявлению, что на мове нельзя материться, так как мова - это национальная святыня. Я отношусь к мове как к средству коммуникации, и поэтому, конечно я имею полное право ругаться на мове, если захочу.

Третье. Романтизация. Про Алену Киш, например, слишком много говорится о том, как она была не понята, самоубийца, хотя этот факт даже не доказан. Все наши версии ее жизни – это наши интерпретации. Никто не знает, как все было на самом деле. И романтика в случае восприятия объектов наследия бывает даже вредна. Я постоянно наблюдаю это на примере памятников архитектуры. Каждый деревенский человек считает своим долгом сказать тебе, что здесь был подземный ход из церкви в тот панский маентак. Но это же так упрощает восприятие! Наверняка были истории поинтереснее, сколько можно говорить лишь про эти подземные ходы?

И четвертое – это общественная глупость как следствие предыдущих трех причин. К сожалению, многие художники, которые занимаются такими вещами, какими занимаюсь я, периодически получают по заднице, так как делают то, что по мнению других людей, делать нельзя. Хотя это просто разница интерпретаций: ваша – в том, что это сакральный предмет, а моя – в том, что это графический язык, у кого-то еще другие интерпретации. Чем их больше, тем лучше для жизнестойкости наследия.

Мой вывод заключается в том, что охрана наследия не всегда гарантирует его сохранность. А иногда охрана может быть для наследия губительна. Является ли охраной бальзамирование трупа? Наследие – это что-то живое, что постоянно меняется с того момента, как только оно создается. И нужно это принять. Интерпретация наследия происходит постоянно. Куропаты – это памятник репрессированным или это памятник нашему отношению ко времени репрессий? Скорее это памятник пробуждению интереса к нашему прошлому, которое раньше было закрыто. Наследие живет только тогда, когда оно включено в нашу жизнь, и, если мы будем пытаться себя ограничить сами, то мы просто затянем этот процесс и что-то просто уйдет из нашей жизни.

 

Татьяна Водолажская:

Появляется все больше подобного рода проектов, которые обращаются к наследию, к тому, о чем мы почти ничего не знаем, или что было специально скрыто. И это не только Алена Киш, но и, например, 20-30-е года, проект "Растраляная паэзiя". На ваш взгляд, это какая-то тенденция, которая что-то говорит о нас, или это некая исчерпанность языка, из-за которой люди бросились обращаться к прошлому?

 

Татьяна Артимович:

Мне сразу приходит в голову работу Алексея Лунева "Нічога няма", которая была создана в нулевые и была о том, что белорусское искусство вторично, что у нас ничего никогда не было и нет. Потом было много разных дискуссий, и все они вылились в то, что вдруг в конце нулевых стало понятно, что все у нас есть, просто нужно об этом говорить. Было непонятно, это мы вдруг узнали об этих проектах, которые начали возвращаться к знаковым фигурам в белорусской культуре, либо возникла потребность не согласиться с тем, что ничего нет, и молодые художники осознали, что для того, чтобы мыслить себя частью какого-то глобального пространства, необходима какая-то опора, «корані», художественная традиция? Стали возникать эти истории, фигуры, темы. И, несмотря на то что история белорусского искусства пока состоит из штампов, созданных в советские времена (лишь в 2010 году, наконец, написали хотя бы про витебскую школу), это и есть наше преимущество, потому что это позволит не только из экспертных мнений эту историю искусства создавать. Это тоже сейчас вызывает большие дискуссии во всем мире: кто эксперт, кто называет что-то искусством, а кто не называет? Ведь, например, есть очень много художников, которые не признают Алену Киш как профессиональную художницу, они считают, что это декоративно-прикладное искусство, не достойное выставляться в музее. И мне кажется, что уникальность нашей истории в том, что мы можем ее писать и создавать такой, какой нам хотелось бы ее видеть. Причем она может быть действительно разной.

 

Сергей Хоревский:

Усе гэтыя меркаванні могуць быць справядлівы як частка нейкага большага пазла. Чаму такая цікавасць сення? На маю думку, гэта адбываецца з-за рэзкай змены спосабу спажывання інфармацыі. Фактычна тое, чаго няма ў інтернэце, нібыта і не існавала. У гэтым сэнсе беларусы як склеротыкі: што не раніца, то навіны.

Алену Киш адкрылі у 70-х, была выстава яе дываноў, былi альбомы. Светлай памяцi, Мiхась Федаравiч Раманюк, якi быў тады галоўным рэдактарам часопiсу “Мастацтва Беларусi”, неаднаразова змяшчаў публiкацыi. Была змешчана публiкацыя ў энцыклапдыi еўрапейскага прымітыўнага мастацтва, дзякуючы асабiста Раманюку, якi адправiў уласна зроблены слайд. Гэтым займалiся i браты Басалыгi, нашыя графiкi, якiя натхнiлi сваiх сяброў Алеся Марачкiна i Вiктара Маркаўца на пошукі ўзораў народнай творчасцi такого кшталту па ўсей Беларусi, былi выяўлены дзесяткi падобных артэфактаў i розных фенаменаў. Быў блiзкi па духу да Алены Кiш i наш мастак Мiхась Рагалевiч. I, адпаведна, ужо тады, у 80-я, існавала цэлая кола людзей, якія даставалi, зберагалi, спрабавалi iнтэрпрытаваць у сваей творчасцi працы Кіш.

Такiм чынам, гэта не новая тэма, гэта даўняя добрая традыцыя, якая, на жаль, апынулася перарванай. Мне здаецца, зараз нам трэба падагулiць усе тое, што было зроблена за апошнiя 35-40 год, сабраць гэтыя публiкацыi, гэтыя сведчаннi. Так нiкто яшчэ i не папрацаваў з архiвамi Слуцкай акругi, з раеннымі, абласнымі архiвамі. Ніхто не сабраў сведчанні сувязi са сваякамi з царквы, якiя вялiкi ўплыў на яе ў дзяцінстве аказалi. Яна была глыбока рэлiгiйным чалавекам. Многiя рэчы, якiя мы бачым у яе творчасці, могуць быць iнтэрпрытаваны i праз рэлiгiйную семантыку.

Але кожны павінен рабiць тое, што ў яго магчымасцях i ў межах яго кампетэнцыi. Мастакi вольныя iнтэрпрытаваць, як iм заўгодна, i, дзякуй богу, нiхто гэтага не забараняе. Гэта ўсе адно ў пэўным сэнсе актуалiзацыя. Але гэта не адмяняе вельмi важнай часткi гэтага пазла, часткі навуковай.

 

Анна Балаш:

Алена Киш для меня это не декоративное искусство, не наивное искусство. Алена Киш для меня – это художник. Можно написать о ней еще пятьдесят книг, можно сделать много статей, поставить миллион спектаклей, но для меня главный вопрос состоит в другом. Ее работ осталось 12 штук: 3 из них в коллекции у Андрея Басалыги, 9 работ в музее. В последний раз, когда я была в хранилище (бывшая электрощитовая, где, разумеется, не идет речи о соблюдении температурного режима), я видела эти работы просто лежащими на полу. Три работы отреставрировал Белорусский народный банк, а что с другими – непонятно. Да, можно выделить грант на строительство музея маляванак, но из разговоров с главным хранителем, с директором, я поняла, что для них Киш – это просто какой-то представитель наивного искусства. Я не верю, что в такой ситуации что-то может измениться.

 

Максим Осипов:

Сейчас меняется определение слова «музей», то же самое нужно сделать с термином «наивное искусство». Для меня термин «наивное искусство» – то же самое, что и термин «пивной алкоголизм». Не бывает пивного алкоголизма, есть алкоголизм, и есть отсутствие алкоголизма. Есть искусство, и есть не искусство. Как можно делить его в 21 веке на наивное и не наивное, высокое и не высокое. Это глупость.

 

Татьяна Водолажская:

Рассуждая про ситуацию, мне кажется, мы видим сразу два пласта. Один – исторический, необходимость исследований, необходимость сохранения. Второй – некое актуальное использование: использование языка, использование образов. И они, мне кажется, расходятся, а первое зачастую мешает другому. Согласитесь ли вы, что, используя или обращаясь к этому наследию, вы скорее обращаетесь к темам и проблемам, которые волнуют лично вас сегодня? И что дает это обращение для сегодняшнего или будущего представления о себе, представления о мире?

 

Максим Осипов:

Научные исследования нужны, это интересно. И это какая-то основа.

Отвечая на вопрос, для меня работа с наследием, не важно каким, это, в первую очередь, способ самопознания и движения вперед.

 

Сергей Хоревский:

Апроч спробы пошукаў нейкай ідэнтычнасці, спробаў пошуку ў 20 стагодзі нейкай несавецкай традыцыі, гэта магчымась абаперціся ў духоўным, эстэтычным сэнсе, знайсці нейкія карані, вытокі, падказкі, форматворчасці. А карыстацца гэтай спадчынай можна вельмі шырока, аж да стварэння брэндаў, карыстання ў бізнэсе сур’езных эканамічных праектаў.

Але мне вельмі зразумелая і блізкая пазіцыя Аны Балаш, таму што без жывого стаўлення да асобы творца асоба знікае. Мы можам выкарыстоўваць, інтэрпрытаваць, але калі мы трацім асобу, цікавасць да асобы, то тады ўсе не мае сэнсу. Трэба ратаваць арыгіналы работ.

 

Оксана Циплицка:

Я считаю, что все должно делаться параллельно. Научное исследование, сох            ранение музея и актуализация работ – одно другому может помочь. Мы видим, как через нас люди узнают о Киш, хотя мы думали, что будет наоборот. Например, за границей, когда люди узнают, что платок сделан по мотивам работ Алены Киш, они проявляют большой интерес и начинают сами что-то искать.

В музей мы писали дважды, предлагая сотрудничество, помощь, хотя бы просто рассказать друг о друге, но ответа, к сожалению, не получили.

 

Александр Марченко:

Я тот самый человек, который просыпается каждое утро с амнезией. Проснулся – новость. И, мне кажется, нас таких большинство. В этой ситуации я чувствую, что мне хочется излечиться, пробудиться, и, посредством Алены Киш, я себе такое лечение устраиваю.

 

Татьяна Артимович:

Когда я говорю о том, что история белорусского искусства не написана, достаточно пойти в наш художественный музей, и это становится очевидно. Это прекрасно, что какие-то отдельные люди пишут статьи, но если люди не видят этого в музее в выстроенном нарративе, то истории искусства нет. Поэтому тех людей, которые с той самой амнезией, большинство. И это естественно в такой ситуации, в том числе из-за такого художественного музея.

Во-вторых, мне понравилось, что сделал Саша с материалом. Можно было просто сделать классический спектакль, рассказав историю Алены Киш, тем самым выполнив некую просветительскую функцию, и это тоже было бы здорово. Но вот этот его подход, что это наше отношение к событию, выглядит очень честно, учитывая, что я человек с амнезией. И получается, что этот спектакль уже не просто про фигуру, но и про память, природу памяти, которая очень важна, если мы говорим о наследии. В этой постановке все это очень хорошо выстраивается. Да, сначала как-то неуютно, не совсем понятно, как эти воспоминания монтируются друг с другом, что они говорят, а потом вдруг ты понимаешь, что в этом многоголосье, в этой контроверсии мнений и существует память человека о человеке. И то, что у каждого есть свое личное отношение к Киш, свое мнение, где-то они пересекаются, где-то расходятся – это тоже важно.

 

Татьяна Водолажская:

Я бы хотела подчеркнуть, что все три работы, про которые мы говорим, мне кажется, напрямую не работают просветительским образом. В отличие от прямого исследования, просвещения, образования, они скорее доносят что-то на чувственном уровне.

 

Алексей Андреев:

Существует вечная и выходящая далеко за пределы нашего культурного пространства проблема взаимоотношений художника и общества. И это всегда не очень простые отношения, где бы они ни развивались. А с другой стороны, есть феномен, мне кажется, больше связанный с нашей культурой – та самая амнезия. Потому что нигде так быстро не исчезает сперва память о живых людях, а затем и материальные свидетельства того, что эти люди успели значительного сделать. Вот этим феноменом я был поражен: люди, еще видевшие, пусть и детьми, Алену, идущую по деревне, тебе говорят, мол, а кто сказал, что она рисовала? И тут ты понимаешь, что если 9 оставшихся в музее холстов не будут вовремя отреставрированы, то, собственно, мы и доказать ничего не сможем. И это боль.

А вечная, такая вот специфическая, правда людей, наделенных амнезией, она каким-то таинственным образом побеждает. Тем более в отсутствии научных исследований, хотя, боюсь, после разорения церкви в Грозово, там вряд ли что-то могло сохраниться. И мы вынуждены работать в категории мифов, что, впрочем, имеет и свою положительную сторону, потому что тут очень много простора для художественного творчества.

 

Сергей Хоревский:

У нас есць абсалютна канкрэтная мэта – зберагчы гэтыя работы, узяць гэта на кантроль, не настолька гэта невераемныя сродкі.

 

Анна Балаш:

Белорусский народный банк отреставрировал три работы за 3500$. Реставрация еще двух работ в Национальном Музее была оценена в 18000$. Когда мы с инициативной группой обращались в Министерство Культуры, нынешняя замминистра сказала: я очень люблю Киш, я на ней выросла, но этот вопрос не находится в компетенции Министерства Культуры, потому что работы принадлежат заславскому музею, а заславский музей – заславскому облисполкому, а у облисполкома нет денег.

 

Максим Осипов:

Есть вопрос, связанный с консервацией и реставрацией конкретных работ на конкретную сумму. Мне хотелось бы узнать, к чему, в конечном счете, мы стремимся?

 

Сергей Хоревский:

Праграма-мінімум – атрэставраваныя і рупліва збярэжаныя арыгіналы, у належны парадак прыведзеная магіла мастачки, якая зараз знаходзіцца ў жудасным стане. Гэта проста старт, а ўсе астатняе можна рабіць бясконца. Павінны быць годным чынам збярэжаны гэтыя арыгінальныя рэчы і павінна быць вернута у грамадства паважлівае стауленне да асобы. У нашам выпадку – да канкрэтнай мастачкі.

 

Максим Осипов:

Сейчас фонд Президента выделил грант на создание музея маляваных дываноў в Заславле. Хорошая новость, но мы ничего не знаем про это. Мы, как заинтересованная группа, включены в этот процесс? Неизвестно. И мне интересно, что это будет за музей, какая у него будет функция? Туда может никто просто не захотеть пойти. Может быть, стоит подумать об этом музее не просто как о зоне для экспонирования, а как о площадке для осмысления проблемы? Например, проблемы того, что в среде, в которой не было не только школ искусств, но и вообще школ, скорее всего, не было, появился художник мирового уровня? Может быть, это площадка для поиска и работы именно с такими художниками, которые, наверняка, и сейчас есть? О которых никто не знает, которые выставляются только в местных центрах народного творчества. В моем представлении такой музей должен быть связан со взглядом на Киш скорее не как на человека, а как на явление.

 

Александр Марченко:

Само по себе явление, которое мы обсуждаем, действительно больше, чем Алена Киш. Но наполнение интерактивного музея уже происходит, а вот повода, как такового, по которому происходит наполнение, нет.

Есть факт того, что государственные структуры стараются отгородиться, снять с себя ответственность за сохранение наследия художника, которое выходит за пределы национального и переходит в категорию мирового. Получается, Наталья Владимировна (Первый заместитель министра культуры) тоже мыслит, как я, с амнезией. Как изменить эту позицию?

Я наблюдаю за своими театральными коллегами из Украины, они могут спокойно позвонить министру культуры с каким-то вопросом. И в результате этих разговоров что-то происходит. Мне кажется, в Украине ощущение себя, со всеми своими скелетами в шкафу, художниками, мастерами, политиками, оно какое-то осязаемое. А у нас абсолютно аморфное.

 

Оксана Циплицка:

Я бы не столько сравнивала чиновников разных стран, сколько людей, которые пытаются с ними говорить или не пытаются. У меня не такой большой опыт жизни в Беларуси, но я точно знаю, что в Украине пытаются больше. И мой вывод: нужно пытаться. Я также заметила, что многие белорусы смотрят на белорусское искусство, как на что-то себе не принадлежащее. Насколько каждый белорус позволяет себе владеть искусством своей страны?

 

Анна Балаш:

Один умный человек сказал, что единственным шансом расшевелить чиновников, будет признание работ Алены Киш материальной ценностью ЮНЕСКО.

 

Сергей Хоревский:

Што датычыцца нашай канкрэтнай сітуацыі наконт перспектыў супрацоўніцтва з чынавенствам, гэта не будзе мець ніякага плену, пакуль не будзе грамадскай супольнасці. І есць спецыфіка канкрэтна нашай палітычнай сітуацыі: чыноўнікі проста не зацікаўлены штосьці рабіць. Толькі грамадства, толькі тыя, каму гэта баліць, могуць нешта зрушыць, а дзяржава, ужо пабачыўшы нейкія поспехі, ужо тады нешта сябе прысябечвае. І ў гэтым сэнсе наша сітуацыя не ўнікальная.

 

Максим Осипов:

Я уверен, что никто бы не узнал и не понял Нико Пиросмани, если бы Алла Борисовна Пугачева не спела «Миллион алых роз». Я был в Грузии, я видел, что в каждом супермаркете есть магнитики на холодильник с картиной Нико.

Если внутри страны все будут слышать об Алене Киш из каждого утюга, если кто-то напишет еще одну книгу, снимет хороший художественный фильм, вопрос поиска денег, форматов экспозиции и интерпретаций начнет решаться сам собой.